Politeka: Для начала такой вопрос: в последнее время цена на нефть (и Brent, и WTI) превысила отметку в $50 за баррель. Чего следует ожидать в ближайшее время?
М. Гончар: Думаю, нефть будет вести себя достаточно волатильно, и текущие цены тому подтверждение. Нынешний тренд к удорожанию не означает, что цена на нефть пошла вверх и только вверх. Если мы проанализируем предыдущие периоды, то во время условных периодов высоких или низких цен на нефть мы увидим, что поведение цены достаточно разнонаправленно. То, что происходит сейчас, это, скорее, микротенденция, которая является реакцией рынка на политические и военно-политические факторы. Но если мы говорим о Сирии, то это ведь не крупный нефтедобывающий район. Думаю, что нефтяные спекулянты пытаются использовать политическую неопределенность, чтобы временно поднять цены. Потому через какое-то время цена вновь пойдет вниз.
Politeka: ОПЕК и американское Агентство энергетической информации (EIA) ожидают значительного роста спроса на нефть в следующем году. В случае EIA даже рекордного за шесть лет. Какие основания для таких прогнозов?
М. Гончар: Думаю, эти прогнозы соответствуют действительности. На более дешевый ресурс всегда повышается спрос. Мы видим, что и на других сырьевых энергетических рынках снижаются цены. Они таким образом конкурируют с низкими ценами на нефть. В частности, если в прошлом году говорили, что Украина будет закупать уголь по цене $70-72 за тонну, то сейчас цены на рынке упали ниже $50. Так угольный рынок реагирует на снижение цен на нефть. Такая же ситуация с газом.
Снижение цен на нефть всегда провоцирует рост спроса. И понятно, что это особенно важно для стран ЕС, экономика которых замедлилась после кризиса 2008-2009 гг. Европе пришлось тяжело, поскольку энергоносители были дорогими: стоимость держалась выше $100 за баррель, газа – в пределах $400-500 за тысячу кубометров. Поэтому, конечно, падением цен, которое началось в июне прошлого года, производители пользуются. Естественно, повышение спроса не приведет к обратному скачку цены на нефть к отметке в $100. Цена, возможно, даже будет проваливаться ниже $40.
Politeka: Как мы знаем, Китай является основным покупателем нефти, но сейчас пребывает не в наилучшей финансовой ситуации. Вы ожидаете, что Китай восстановит свою долю на рынке углеводородов?
М. Гончар: Нет. Есть ведь еще Индия, Южная Корея, которые также немало потребляют. Китай своего «дна» пока не достиг. Пузырь до конца еще не лопнул. Экономическое замедление, скорее всего, будет продолжаться еще несколько лет. Это не обязательно значит падение промышленного развития или ВВП, но замедление определенно будет. Чем больше растет экономика, тем меньше темпы роста. Низкие цены на энергоносители, конечно, будут подспорьем, но проблемы китайской экономики не только и не столько связаны с ценами не энергоресурсы. Китай вполне спокойно покупал нефть, газ и все остальное и при высоких ценах. Сейчас, очевидно, стране необходима очередная экономическая реформа. Старая модель, результаты которой мы видели в течение последних лет двадцати, уже свой потенциал исчерпала. Китай, конечно, поддержит спрос, но вряд ли это сильно простимулирует нефтедобычу. Ведь не только в Европе и Америке, но и в том же Китае видны тенденции к уменьшению роли энергоресурсов. Они пытаются развивать альтернативную энергетику, электротранспорт, потому что увидели тупиковость линейного наращивания потребления энергоносителей. Особенно сильно на угле они обожглись. Потому что чрезмерное увлечение углем, которого у Китая достаточно, привело к тому, что целые урбанизированные регионы стали задыхаться от выбросов в атмосферу. Поэтому рассчитывать, что Китай даст сильный импульс нефтедобыче и торговле, не приходится.
Politeka: Какую роль в формировании цен сейчас играет ОПЕК? То есть не отдельные страны, а именно организация. Саудовская Аравия и другие страны Персидского залива сами по себе. Они не очень обращают внимание на других членов. Есть и несколько кризисных стран – Ливия, Венесуэла, – которые сейчас, откровенно говоря, ничего на мировом рынке не решают.
М. Гончар: Действительно, ОПЕК, как говорится, – Федот да не тот. Если в семидесятые страны организации контролировали до половины мировой нефтедобычи, то сейчас примерно четверть. Поэтому они не являются такими плеймейкерами, как раньше. Тем более что в условиях низких и нисходящих цен каждый начинает тянуть одеяло на себя. Поэтому единая стратегия на повышение цен уже не работает. Конечно, запас такого понижения у каждой страны разный. Саудовская Аравия или Кувейт, с точки зрения себестоимости нефти, имеют запас достаточно большой. Они могут играть. Другое дело, что социальные и бюджетные вопросы снижают возможности для маневра. Тем не менее они это делают. При этом рассчитывая взять как можно больший сектор рынка, отобрав его, конечно же, у других.
Венесуэла оказалась в такой сложной ситуации по той причине, что ее нефтедобыча весьма специфична. Это тяжелая нефть в бассейне реки Ориноко, с высокой себестоимостью. По этой же причине Эквадор в августе, кажется, выскочил уже в убыточную зону своей нефтедобычи. Арабские страны могут себе позволить значительно больше. Но если даже Эквадор добывает себе в убыток, это не значит, что добычу он прекратит. Возможно, скважины с высокими эксплуатационными расходами будут законсервированы, но остальные продолжат функционировать.
Если вспомнить девяностые, когда цена на нефть была на минимуме, достигая в конце десятилетия $10 за баррель, говорили, что в России наступает нефтяной коллапс, что из экспортера она превратится в импортера. Тогда нефтедобыча действительно упала до невиданного минимума, но она не прекращалась. Реформа отрасли дала эффект потом. Сейчас еще не все уверены, длинный это или короткий период низких цен. Многие, сомневаются, что будет он длинным. Поэтому и откладывают реформы отрасли в своих странах. Но, судя по всему, период все же длинный. Если мы используем ретроспективный анализ, начиная с семидесятых годов посмотрим, какова была динамика цен, то увидим, что выделяются три соразмерных периода. Сначала высоких цен, начиная со времени знаменитого арабского нефтяного эмбарго 1973 года и до 1986 года. То есть 12,5-13 лет. Потом цену обрушили события на Ближнем Востоке, прежде всего Ирано-иракская война, политика Саудовской Аравии. До 1999 года включительно был период низких цен – почти 14 лет. Ну и потом с 2000-го по июнь 2014-го цена росла. Только за исключением периода на рубеже 2008-2009 годов. Снова получается 14 лет – период смены циклов. Поэтому сейчас снова следует ожидать длинного периода низких цен. Можно, конечно, сказать, что $40-50 за баррель — это не $10-15. Но нужно учитывать, что и доллар девяностых и сегодняшний – разные по весу доллары.
Politeka: Саудовская Аравия пока не хочет снижать добычу. Если бы они все-таки попытались поддержать цену, то больше или меньше они бы потеряли? Речь о потере доли рынка, конечно.
М. Гончар: Саудовская Аравия, как бы то ни было, остается главным плеймейкером. Как бы России ни хотелось их потеснить, поле для маневров у арабской страны больше. Из-за себестоимости нефтедобычи и более комфортных метеоклиматических условий. Они также имеют в своих нефтяных фондах более $700 млрд, что дает им серьезную подушку безопасности. При их бюджете около $200 млрд. Поэтому они могут спокойно реализовывать стратегию снижения цены, постепенно наращивая долю на рынке. Даже если потери при этом будут существенными, в долгосрочной перспективе они все равно выиграют – когда цена опять пойдет вверх, а они сохранят возможность на нее влиять. Кто идет первым, выигрывает больше. Думаю, что Саудовская Аравия будет действовать именно таким образом.
Но нельзя забывать одну вещь: для Саудовской Аравии есть и другая система координат – Иран. Главная цель – не дать возможности Ирану получить очередной импульс для развития. А такой импульс он получает при снятии санкций, выбрасывая дополнительные объемы нефти на мировой рынок. Саудовская Аравия рассчитывает изменением цены на нефть повлиять на будущие объемы доходов Ирана от реализованной нефти. Все это не только расширение своей доли рынка.
Кстати говоря, когда утверждают, что Саудовская Аравия развалила Советский Союз, по указке Вашингтона обрушив цены на нефть, в значительной степени это миф. Да, в восьмидесятых они перешли к политике снижения, но, опять-таки, тогда она также хотела подорвать возможности Ирана по восстановлению своего экономического и военного потенциала, существенно пострадавшего во время Ирано-иракской войны, которая началась в 1980 году. Сначала Ирак держал инициативу, но в середине восьмидесятых произошел перелом. Иран ведь все-таки более мощная страна. Стало понятно, что Ирак проиграет. Нефтяные доходы Ирана позволяли ему не только оклематься, но и наращивать свои военные и экономические мускулы. Поэтому Саудовская Аравия и другие арабские страны, которые помогали Ираку, пошли на этот шаг. Прежде всего, чтобы навредить Ирану. Но пострадал и Советский Союз, которого не стало через пять лет.
Здесь Саудовская Аравия ничего нового не придумала и использует кальку 1980-х. Видя, что период санкций против Ирана так или иначе подходит к концу. Поэтому надо снова ему противостоять. А делать это сложно, потому что Иран, как бы то ни было, более мощная по потенциалу страна, при имеющейся промышленности и военном потенциале. Поэтому стратегия правильная – работать на сдерживание Ирана, его экономического развития.
Politeka: Некоторые эксперты к жертвам низких цен на нефть причисляют и США. Потолок повышения выработки американской сланцевой нефтедобычи, конечно, есть. Но рентабельность ведь у производителей очень разнится. И не все компании Саудовская Аравия может вытеснить с рынка. Какова вероятность реальных потерь США?
М. Гончар: В определенной степени США, конечно, теряют. Из-за разницы в себестоимости добычи нефти в странах Персидского залива и нефти из сланцев. Среди прочих целей Саудовской Аравии это и американцы. Низкие цены – механизм сдерживания конкурентного производства. Но я думаю, что здесь не все так однозначно. Стоимость нетрадиционной добычи нефти в последние лет пять серьезно снизилась. Если раньше говорили даже о $70-80 за баррель, то сейчас на многих предприятиях это всего лишь около $30. Конечно, на других может быть и $50 – всюду по-разному. Но никакого апокалипсиса при таких ценах в американской нефтедобыче не будет. Даже более, целый ряд арабских инвестиционных компаний американцы пригласили инвестировать в нетрадиционную нефтедобычу углеводородов на территории США. Компании саудитов, конечно, не добывают, но участвуют деньгами. Поэтому это также механизм взаимной поддержки. Саудовский капитал не менее заинтересован в дальнейшем развитии этой американской отрасли. Большого конфликта интересов здесь нет. Такого, который мог бы возникнуть при ценах около $20 за баррель. Тогда, конечно, были бы проблемы. Конечно, в российской прессе можно найти множество материалов о том, что «сланцевый пузырь лопнул», «все пропало». Так они выдают желаемое за действительное.
Politeka: Ведущие мировые аналитики прогнозируют, что совсем скоро добыча в США все же снизится и, соответственно, цены вырастут.
М. Гончар: Действительно, сейчас наблюдается тенденция к сокращению количества работающих буровых установок. Но снова-таки существует четкая волновая модель. Низкие цены, стимулируя спрос, повышают и необходимость дальше развивать отрасль. Параллельно будет расти и цена на нефть. Мы же понимаем, что если посмотреть по котировкам, то цена на нефть на американском рынке была существенно ниже цен, например, на европейском рынке. Если разница между Brent на Лондонской бирже и западнотехасской нефтью (WTI. – Ред.) на американских биржах раньше была в пределах десятков центов, максимум доллар, то сейчас мы видим разницу в $7-8. На американском рынке более конкурентная среда. Поэтому рынок реагирует на изменение трендов более оперативно. Если вдруг возникнет серьезный скачок спроса на американском рынке, его смогут покрыть за счет импорта из тех же арабских стран, у которых и так традиционно покупалась нефть. А там дефицита нефти и мощности добычи нет. Оперативно возникший дефицит американцы покроют импортом, тем временем набурят скважин и увеличат собственное производство. Здесь я не вижу каких-то процессов, которые бы не вписывались в сложившуюся модель использования собственной и импортируемой нефти.
Для американских компаний, добывающих углеводороды нетрадиционным способом, актуален путь снижения себестоимости. Сланцевая нефть становится все более конкурентной в сравнении с традиционно добываемой. Технологии добычи с применением гидроразрыва пласта не являются чем-то особенным – они используются и при традиционной добыче. Они именно там поначалу и использовались. А вот добыча нефти со сланцев уже предусматривает немного другие способы. Усовершенствование технологий со временем нивелирует стоимость добычи. Как это уже произошло с традиционной и нетрадиционной добычей газа. Есть своя специфика при добыче нефти из битуминозных песков Атабаски в Канаде. Но это не те объемы, которые делают погоду на рынке.
Politeka: Что Вашингтон сейчас предпринимает ради укрепления своих позиций на рынке углеводородов? И что еще может предпринять?
М. Гончар: В США идет борьба, как и раньше, двух стратегий. Первая носит характер остракизма. То есть с акцентом на низкие цены на углеводороды в пределах собственного рынка. Потому что это хорошо для промышленности и производителей. Благодаря этому в США потянулись инвесторы, там даже происходит реиндустриализация. Потому что дешевые энергоресурсы. Химическое производство практически убежало из Европы в США. Что делает отрасль вполне конкурентоспособной с китайской, которой всегда проигрывала. Первую группу можно назвать промышленными лоббистами. Вторая же – торговые лоббисты, которые говорят о том, что нужно дать возможность экспортировать американские углеводороды. Речь прежде всего о газе. Потому что это даст дополнительные доходы американским компаниям и, соответственно, американскому бюджету. Это, конечно, поднимет цены на энергоносители на американском рынке, но именно в этом и нуждается добывающая промышленность, дабы получить приток инвестиций для расширения добычи. Мне эта точка зрения кажется более логичной. Но, к сожалению, президент Барак Обама нерешителен не только во внешнеполитических вопросах, но и во многих вопросах экономической политики. Поэтому дебаты продолжаются. Думаю, что верх в конце концов возьмет вторая стратегия.
С нефтью сложнее. США остаются крупнейшим после Китая импортером нефти, но по сравнению с тем, как было десять лет назад, они очень серьезно сократили импорт. Когда речь идет об экспорте американской нефти, каждый ищет дивиденды для себя: кому-то более выгодно импортировать, другим – продать за рубеж. Свободный рынок подразумевает и свободу выбора. США, у которых избыток газа, могут стать абсолютным нетто-экспортером. В случае же с нефтью они могут быть одновременно импортером и экспортером. Думаю, что этот вопрос уже будет решаться при следующем президенте.
Politeka: В теории пока остается вероятность, что этот вопрос решится в пределах соглашения по Трансатлантическому партнерству. Хотя американцы с большой неохотой обсуждают этот аспект. В этой связи вопрос: какой будет приоритетная стратегия ЕС в вопросе энергообеспечения? В первом случае сохраняется нынешний курс на диверсификацию. Во втором же огромное значение будет иметь американская сланцевая нефть.
М. Гончар: Думаю, что ЕС и сам не знает, на что ему делать ставку. К сожалению, Евросоюз все больше превращается в пустую оболочку. Он вроде бы есть, а выработать так называемый single voice они не могут. Поэтому будут доминировать подходы на национальном уровне – кто что для себя выберет. На фоне нарастания антиамериканизма в Европе видим парадоксальную вещь: с одной стороны, ЕС провозгласил курс на диверсификацию путей и маршрутов поставок энергоносителей. С другой – делает все, чтобы увеличить зависимость от уже существующих источников. Я имею в виду Nord Stream-2. Этот проект противоречит энергетическим ценностям ЕС. Мы видим, что и на предложения США в рамках проекта Трансатлантического партнерства Европа реагирует достаточно вяло. За счет небольших объемов американского газа можно было бы диверсифицировать энергообеспечение, уменьшить возможности для манипуляции со стороны России. Но активной воли ЕС мы не видим. Хотя сейчас самое время подумать о подготовке к введению ограничений против РФ именно в нефтяной сфере из-за ее агрессивной политики как в Украине, так уже и в Сирии. И думаю, что Евросоюзу придется это делать, но не по своей доброй воле, а под давлением Соединенных Штатов. Иначе придется воевать с Россией. Но это уже другая тема.
Politeka: Если продолжать тему «Северного потока-2». Европа становится жертвой компаний, или это позиция правительств Германии, Австрии и других, которые по своей природе дуалистичны? Чья роль тут доминирует?
М. Гончар: Как раз инициирование и поддержка проекта показывает отсутствие единой энергетической политики ЕС. Компании под прикрытием того, что это, мол, бизнес и ничего больше, могут делать практически все, что хотят. С другой стороны, даже такие крупные компании не могли бы подписаться под подобным проектом, не получив те или иные заверения на правительственном уровне. Скорее всего, здесь речь идет о негласной поддержке. Как мы знаем, официальный представитель Германии на следующий день сказал, что они будто бы даже не знали, что это прерогатива компаний. Поэтому есть не активная, но пассивная поддержка, непротивление на уровне правительств, по крайней мере Германии, Австрии, Италии, Франции, Голландии, ведь участвует и британско-голландская компания Shell. Отсюда вопрос: существует ли Европейский союз. В конечном счете ЕС – это не унитарное государство и даже не федерация, поэтому доминируют национальные интересы. Еврокомиссия негативно оценивает проект, твердя, что он не соответствует духу и букве принципов Евросоюза, противоречит стратегии энергобезопасности. Думаю, в ближайшее время мы получим ответ, существует ли ЕС вообще. Тем более на фоне создания Энергетического союза стран ЕС, который постепенно превращается в очередной бюрократический тупик. Своим проектом Россия просто показывает Брюсселю всю слабость европейской энергетической политики. У Еврокомиссии остаются две опции. Первая – занять жесткую позицию и категорически выступить против. Вторая – умыть руки и сказать, что мандат Еврокомиссии не позволяет занимать в этом вопросе активную позицию.
Politeka: Россия сама на данный момент больше всего страдает из-за невозможности развивать новые месторождения. По двум причинам: санкции и высокая себестоимость. Москва еще остается игроком нефтяного рынка, или только субъектом?
М. Гончар: Россия остается игроком, потому что способна, в отличие от Европы, на нестандартные и радикальные вещи. Ощущая слабость противника и свое так называемое величие, россияне могут играть с Европой в ограничение поставок. Мол, если вы не снимаете санкции, мы ограничим вам поставки нефти. При спровоцированном третьем газовом кризисе, естественно, как когда-то, снова попытаются обвинить Украину. В этом смысле Европа, к сожалению, оказалась неспособна ввести ограниченное эмбарго иранского типа, к примеру, на поставки нефти. Хотя такой вопрос обсуждался. Думаю, эффективно сработало российское лобби. Я всегда шучу, что бывшему еврокомиссару по энергетике Эттингеру можно давать звание «Герой России». Потому что 70% поступлений от внешней торговли РФ были защищены от санкций.
Politeka: Одним из мотивов российской операции в Сирии называют возможный в будущем проект газопровода из Катара в Европу через Сирию. Отмечали и то, что первые удары по позициям оппозиции (ну и мирного населения) пришлись как раз в пределах предполагаемого маршрута. Вам такое объяснение кажется разумным?
М. Гончар: По этому поводу идет полемика. Но не надо путать две вещи: идею проекта с самим проектом. Идея экспорта катарского газа по трубопроводному маршруту в Европу через территорию Саудовской Аравии, Иордании, Сирии и Турции действительно отрабатывалась во время второго газового кризиса 2009-2010 гг. Тогда Европа и ощутила необходимость диверсификации. Катар стал изучать возможности такого проекта. Более того, одновременно существовал проект трубопровода из Ирана через территорию Сирии. Но там речь шла о сжиженном газе. Катару такой вариант был невыгоден, ведь именно тогда они вышли на европейский рынок, увеличив свою долю до 7-8%. Расстояние такого маршрута хоть и значительное, но не больше, чем от Ямала до Европы – примерно такое же. Во-вторых, сжиженный катарский газ был ориентирован на азиатские рынки, а в Европу можно поставлять и трубопроводом. Но идея и тогда не стала проектом. Для Катара было важнее не допустить осуществление иранского проекта. Поэтому он был одной из стран, которые дестабилизировали ситуацию в Сирии. Но потом в Катаре сменилась власть. Россия, исходя из постулата о сохранении монопольного поставщика энергоресурсов с Востока на восток ЕС, желала убрать всех конкурентов, не только реальных, но и потенциальных. В Москве поняли, что рано или поздно проложит газопровод Иран (если останется Асад) или Катар (если Асада не будет). Поэтому единственным выходом было превратить Сирию в зону долгосрочной дестабилизации. Но она и была таковой. Россия просто сохраняет нестабильность. Естественно, в здравом уме никто в таких условиях не будет строить газопроводы, даже если интенсивность боевых действий снизится.
